Алексей Толстой

Гиперболоид инженера Гарина

В этом сезоне деловой мир Парижа собирался к завтраку в гостиницу
"Мажестик". Там можно было встретить образцы всех наций, кроме французской.
Там между блюдами велись деловые разговоры и заключались сделки под звуки
оркестра, хлопанье пробок и женское щебетанье.
     В великолепном холле гостиницы, устланном драгоценными коврами, близ
стеклянных крутящихся дверей, важно прохаживался высокий человек, с седой
головой и энергичным бритым лицом, напоминающим героическое прошлое Франции.
Он был одет в черный широкий фрак, шелковые чулки и лакированные туфли с
пряжками. На груди его лежала серебряная цепь. Это был верховный швейцар,
духовный заместитель   акционерного общества, эксплуатирующего гостиницу
"Мажестик".
     Заложив за спину подагрические руки, он останавливался перед стеклянной
стеной, где среди цветущих в зеленых кадках деревьев и пальмовых листьев
обедали посетители. Он походил в эту минуту на профессора, изучающего жизнь
растений и насекомых за стенкой аквариума.
     Женщины были хороши, что и говорить. Молоденькие прельщали молодостью,
блеском   глаз:   синих   --   англосаксонских,   темных,   как   ночь,   --
южноамериканских, лиловых -- французских. Пожилые женщины приправляли, как
острым соусом, блекнущую красоту необычайностью туалетов.
     Да, что касается женщин, -- все обстояло благополучно. Но верховный
швейцар не мог того же сказать о мужчинах, сидевших в ресторане.
     Откуда, из каких чертополохов после войны вылезли эти жирненькие
молодчики,   коротенькие ростом, с волосатыми пальцами   в перстнях, с
воспаленными щеками, трудно поддающимися бритве?
     Они суетливо глотали всевозможные напитки с утра до утра. Волосатые
пальцы их плели из воздуха деньги, деньги, деньги... Они ползли из Америки
по преимуществу, из проклятой страны, где шагают по колена в золоте, где
собираются по дешевке скупить весь добрый старый мир.
     К подъезду гостиницы бесшумно подкатил рольсройс -- длинная машина с
кузовом из красного дерева. Швейцар, бренча цепью, поспешил к крутящимся
дверям.
     Первым вошел желтовато-бледный человек небольшого роста, с черной,
коротко подстриженной бородой, с раздутыми ноздрями мясистого носа. Он был в
мешковатом длинном пальто и в котелке, надвинутом на брови.
     Он остановился, брюзгливо поджидая спутницу, которая говорила с молодым
человеком, выскочившим навстречу автомобилю из-за колонны подъезда. Кивнув
ему головой, она прошла сквозь крутящиеся двери. Это была знаменитая Зоя
Монроз, одна из самых шикарных женщин Парижа. Она была в белом суконном
костюме, обшитом на рукавах, от кисти до локтя, длинном мехом черной
обезьяны. Ее фетровая маленькая шапочка была создана великим Колло. Ее
движения были уверенны и небрежны. Она была красива, тонкая, высокая, с
длинной шеей, с   немного большим ртом, с немного приподнятым носом.
Синевато-серые глаза ее казались холодными и страстными.
     -- Мы будем обедать, Роллинг? -- спросила она человека в котелке.

Аэлита

СТРАННОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ

     В четыре часа дня, в Петербурге, на проспекте Красных Зорь, появилось
странное объявление, - небольшой, серой бумаги листок, прибитый гвоздиками
к облупленной стене пустынного дома.
     Корреспондент американской газеты, Арчибальд Скайльс, проходя мимо,
увидел стоявшую пред объявлением босую, молодую женщину, в ситцевом,
опрятном платье, - она читала, шевеля губами. Усталое и милое лицо женщины
не выражало удивления, - глаза были равнодушные, ясные, с сумасшедшинкой.
Она завела прядь волнистых волос за ухо, подняла с тротуара корзинку с
зеленью и пошла через улицу.
     Объявление заслуживало большого внимания. Скайльс, любопытствуя,
прочел его, придвинулся ближе, провел рукой по глазам, перечел еще раз:
     - Twenty three, - проговорил он, наконец, что должно было означать:
"Чорт возьми меня с моими костями".
     В объявлении стояло:
     "Инженер, М. С. Лось, приглашает, желающих лететь с ним 18 августа на
планету Марс, явиться для личных переговоров от 6 до 8 вечера. Ждановская
набережная, дом 11, во дворе".
     Это было написано - обыкновенно и просто, обыкновенным чернильным
карандашом. Невольно Скайльс взялся за пульс, - обычный. Взглянул на
хронометр: было десять минут пятого, стрелка красненького циферблата
показывала 14 августа.
     Со спокойным мужеством Скайльс ожидал всего в этом безумном городе.
Но объявление, приколоченное гвоздиками к облупленной стене, подействовало
на него в высшей степени болезненно. Дул ветер по пустынному проспекту
Красных Зорь. Окна многоэтажных домов, иные разбитые, иные заколоченные
досками, казались нежилыми, - ни одна голова не выглядывала на улицу.
Молодая женщина, поставив корзинку на тротуар, стояла на той стороне улицы
и глядела на Скайльса. Милое лицо ее было спокойное и усталое.
     У Скайльса задвигались на скулах желваки. Он достал старый конверт и
записал адрес Лося. В это время перед объявлением остановился рослый,
широкоплечий человек, без шапки, по одежде - солдат, в рубахе без пояса, в
обмотках. Руки у него от безделья были засунуты в карманы. Крепкий затылок
напрягся, когда он стал читать объявление:
     - Вот этот, вот так, замахнулся, - на Марс! - проговорил он с
удовольствием и обернул к Скайльсу загорелое, беззаботное лицо. На виске у
него, наискосок, белел шрам. Глаза - ленивые, серо-карие, и так же, как у
той женщины, - с искоркой. (Скайльс давно уже подметил эту искорку в
русских глазах, и даже поминал о ней в статье: ..."Отсутствие в их глазах
определенности,   неустойчивость,   то    насмешливость,    то    безумная
решительность, и, наконец, непонятное выражение превосходства - крайне
болезненно действуют на свежего человека".)
     - А вот взять и полететь с ним, очень просто, - опять сказал солдат и
усмехнулся простодушно, и в то же время быстро, с головы до ног, оглядел
Скайльса. Вдруг он прищурился, улыбка сошла с лица. Он внимательно глядел
через улицу на босую женщину, все так же неподвижно стоявшую около
корзинки. Кивнув подбородком, он сказал ей:
     - Маша, ты что стоишь? (Она быстро мигнула.) Ну, и шла бы домой. (Она
переступила пыльными, небольшими ногами, и видно было, как вздохнула,
нагнула голову.) Иди, иди, я скоро приду.
     Женщина подняла корзину и пошла. Солдат сказал:
     - В запас я уволился вследствие контузии и ранения. Хожу - вывески
читаю, - скука страшная.
     - Вы думаете пойти по этому объявлению? - спросил Скайльс...
     - Обязательно пойду.
     - Но ведь это - вздор, - лететь в безвоздушном пространстве пятьдесят
миллионов километров...
     - Что говорить - далеко.