Федор Михайлович Достоевский

Бесы

Приступая к описанию недавних и столь странных событий, происшедших в
нашем, доселе ничем не отличавшемся городе, я принужден, по неумению моему,
начать несколько издалека, а именно некоторыми биографическими подробностями
о талантливом и многочтимом Степане Трофимовиче Верховенском. Пусть эти
подробности послужат лишь введением к предлагаемой хронике, а самая история,
которую я намерен описывать, еще впереди.
     Скажу прямо: Степан Трофимович постоянно играл между нами некоторую
особую и так-сказать гражданскую роль и любил эту роль до страсти, - так
даже, что, мне кажется, без нее и прожить не мог. Не то чтоб уж я его
приравнивал к актеру на театре: сохрани боже, тем более, что сам его уважаю.
Тут всё могло быть делом привычки, или, лучше сказать, беспрерывной и
благородной склонности, с детских лет, к   приятной мечте о красивой
гражданской своей постановке. Он, например, чрезвычайно любил свое положение
"гонимого" и так-сказать "ссыльного". В этих обоих словечках есть своего
рода классический блеск, соблазнивший его раз навсегда, и, возвышая его
потом постепенно в собственном мнении, в продолжение столь многих лет, довел
его наконец до некоторого весьма высокого и приятного для самолюбия
пьедестала. В одном сатирическом английском романе прошлого столетия, некто
Гуливер, возвратясь из страны лилипутов, где люди были всего в какие-нибудь
два вершка росту, до того приучился считать себя между ними великаном, что и
ходя по улицам Лондона, невольно кричал прохожим и экипажам, чтоб они пред
ним сворачивали и остерегались, чтоб он как-нибудь их не   раздавил,
воображая, что он всё еще великан, а они маленькие. За это смеялись над ним
и бранили его, а грубые кучера даже стегали великана   кнутьями; но
справедливо ли? Чего не может сделать привычка? Привычка привела почти к
тому же и Степана Трофимовича, но еще в более невинном и безобидном виде,
если можно так выразиться, потому что прекраснейший был человек.
     Я даже так думаю, что под конец его все и везде позабыли; но уже никак
ведь нельзя сказать, что и прежде совсем не знали. Бесспорно, что и он
некоторое время принадлежал к знаменитой плеяде иных прославленных деятелей
нашего прошедшего поколения, и, одно время, - впрочем, всего только одну
самую маленькую минуточку, - его имя многими тогдашними торопившимися людьми
произносилось чуть не на ряду с именами Чаадаева, Белинского, Грановского и
только что начинавшего тогда за границей Герцена. Но деятельность Степана
Трофимовича окончилась почти в ту же минуту, как и началась, - так-сказать,
от "вихря сошедшихся обстоятельств". И что же? Не только "вихря", но даже и
"обстоятельств" совсем потом не оказалось, по крайней мере в этом случае. Я
только теперь, на днях, узнал, к величайшему моему удивлению, но зато уже в
совершенной достоверности, что Степан Трофимович проживал между нами, в
нашей губернии, не только не в ссылке, как принято было у нас думать, но
даже и под присмотром никогда не находился. Какова же после этого сила
собственного воображения! Он искренно сам верил всю свою жизнь, что в
некоторых сферах его постоянно опасаются, что шаги его беспрерывно известны
и сочтены, и что каждый из трех сменившихся у нас в последние двадцать лет
губернаторов, въезжая править губернией, уже привозил с собою некоторую
особую и хлопотливую о нем мысль, внушенную ему свыше и прежде всего, при
сдаче губернии. Уверь кто-нибудь тогда честнейшего Степана Трофимовича
неопровержимыми доказательствами, что ему вовсе нечего опасаться, и он бы
непременно обиделся. А между тем   это был ведь   человек умнейший и
даровитейший, человек так-сказать даже науки, хотя впрочем в науке... ну,
одним словом, в науке он сделал не так много и, кажется, совсем ничего. Но
ведь с людьми науки у нас на Руси это сплошь да рядом случается.

Честный вор

Из записок неизвестного

     Однажды утром, когда я уже совсем собрался идти в должность, вошла ко
мне Аграфена, моя кухарка, прачка и домоводка, и, к удивлению моему,
вступила со мной в разговор.
     До сих пор это была такая молчаливая, простая баба, что, кроме
ежедневных двух слов о том, чего приготовить к обеду, не сказала лет в шесть
почти ни слова. По крайней мере я более ничего не слыхал от нее.
     - Вот я, сударь, к вам, - начала она вдруг, - вы бы отдали внаем
каморку.
     - Какую каморку?
     - Да вот что подле кухни. Известно какую.
     - Зачем?
     - Зачем! затем, что пускают же люди жильцов. Известно зачем.
     - Да кто ее наймет?
     - Кто наймет! Жилец наймет. Известно кто.
     - Да там, мать моя, и кровати поставить нельзя; тесно будет. Кому ж там
жить?
     - Зачем там жить! Только бы спать где было; а он на окне будет жить.
     - На каком окне?
     - Известно на каком, будто не знаете! На том, что в передней. Он там
будет сидеть, шить или что-нибудь делать. Пожалуй, и на стуле сядет. У него
есть стул; да и стол есть; все есть.
     - Кто ж он такой?
     - Да хороший, бывалый человек. Я ему буду кушанье готовить. И за
квартиру, за стол буду всего три рубля серебром в месяц брать...
     Наконец я, после долгих усилий, узнал, что какой-то пожилой человек
уговорил или как-то склонил Аграфену пустить его в кухню, в жильцы и в
нахлебники. Что Аграфене пришло в голову, тому должно было сделаться; иначе,
я знал, что она мне покоя не даст. В тех случаях, когда что-нибудь было не
по ней, она тотчас же начинала задумываться, впадала в глубокую меланхолию,
и такое состояние продолжалось недели две или три. В это время портилось
кушанье, не досчитывалось белье, полы не были вымыты, - одним словом,
происходило много неприятностей. Я давно заметил, что эта бессловесная
женщина не в состоянии была составить решения, установиться на какой-нибудь
собственно ей принадлежащей мысли. Но уж если в слабом мозгу ее каким-нибудь
случайным образом складывалось что-нибудь похожее на идею, на предприятие,
то отказать ей в исполнении значило на несколько времени морально убить ее.
И потому, более всего любя собственное спокойствие, я тотчас же согласился.
     - Есть ли по крайней мере у него вид какой-нибудь, паспорт или
что-нибудь?
     - Как же! известно есть. Хороший, бывалый человек; три рубля обещался
давать.

Вечный муж

Пришло лето - и Вельчанинов, сверх ожидания, остался в Петербурге.
Поездка его на юг России расстроилась, а делу и конца не предвиделось. Это
дело - тяжба по имению - принимало предурной оборот. Еще три месяца тому
назад оно имело вид весьма несложный, чуть не бесспорный; но как-то вдруг
все изменилось. "Да и вообще все стало изменяться к худшему!" - эту фразу
Вельчанинов с злорадством и часто стал повторять про себя. Он употреблял
адвоката ловкого, дорогого, известного и денег не жалел; но в нетерпении и
от мнительности повадился заниматься делом и сам: читал и писал бумаги,
которые сплошь браковал адвокат, бегал по присутственным местам, наводил
справки и, вероятно, очень мешал всему; по крайней мере адвокат жаловался и
гнал его на дачу. Но он даже и на дачу выехать не решился. Пыль, духота,
белые петербургские ночи, раздражающие нервы, - вот чем наслаждался он в
Петербурге. Квартира его была где-то у Большого театра, недавно нанятая им,
и тоже не удалась; "все не удавалось!" Ипохондрия его росла с каждым днем;
но к ипохондрии он уже был склонен давно.
     Это был человек много и широко поживший, уже далеко не молодой, лет
тридцати восьми или даже тридцати девяти, и вся эта "старость" - как он сам
выражался - пришла к нему "совсем почти неожиданно"; но он сам понимал, что
состарелся скорее не количеством, а, так сказать, качеством лет и что если
уж и начались его немощи, то скорее изнутри, чем снаружи. На взгляд он и до
сих пор смотрел молодцом. Это был парень высокий и плотный, светло-рус,
густоволос и без единой сединки в голове и в длинной, чуть не до половины
груди, русой бороде; с первого взгляда как бы несколько неуклюжий и
опустившийся; но, вглядевшись пристальнее, вы тотчас же отличили бы в нем
господина, выдержанного отлично и когда-то получившего воспитание самое
великосветское. Приемы Вельчанинова и теперь были свободны, смелы и даже
грациозны, несмотря   на   всю   благоприобретенную   им   брюзгливость   и
мешковатость. И даже до сих пор он был полон самой непоколебимой, самой
великосветски нахальной самоуверенности, которой размера, может быть, и сам
не подозревал в себе, несмотря на то что был человек не только умный, но
даже иногда толковый, почти образованный и с несомненными дарованиями. Цвет
лица его, открытого и румяного, отличался в старину женственною нежностью и
обращал на него внимание женщин; да и теперь иной, взглянув на него,
говорил: "Экой здоровенный, кровь с молоком!"   И,   однако   ж,   этот
"здоровенный" был жестоко поражен ипохондрией. Глаза его, большие и голубые,
лет десять назад имели тоже много в себе победительного; это были такие
светлые, такие веселые и беззаботные глаза, что невольно влекли к себе
каждого, с кем только он ни сходился. Теперь, к сороковым годам, ясность и
доброта почти погасли в этих глазах, уже окружившихся легкими морщинками; в
них появились, напротив, цинизм не совсем нравственного и   уставшего
человека, хитрость, всего чаще насмешка и еще новый оттенок, которого не
было прежде: оттенок грусти и боли, - какой-то рассеянной грусти, как бы
беспредметной, но сильной. Особенно проявлялась эта грусть, когда он
оставался один. И странно, этот шумливый, веселый и рассеянный всего еще
года два тому назад человек, так славно рассказывавший такие смешные
рассказы, ничего так не любил теперь, как оставаться совершенно один. Он
намеренно оставил множество знакомств, которых даже и теперь мог бы не
оставлять,   несмотря   на   окончательное   расстройство   своих   денежных
обстоятельств. Правда, тут помогло тщеславие: с его мнительностию   и
тщеславием нельзя было вынести прежних знакомств. Но и тщеславие его
мало-помалу стало изменяться в уединении. Оно не уменьшилось, даже -
напротив; но оно стало вырождаться в какое-то особого рода тщеславие,
которого прежде не было: стало иногда страдать уже совсем от других причин,
чем обыкновенно прежде, - от причин неожиданных и совершенно прежде
немыслимых, от причин "более высших", чем до сих пор, - "если только можно
так выразиться, если действительно есть причины высшие и низшие..." Это уже
прибавлял он сам.

Рассказы

Бобок
Сон смешного человека
Двойник
Хозяйка
Бедные люди
Повести и рассказы
Белые ночи, Сентиментальный Роман. Из воспоминаний мечтателя
Скверный анекдот
Крокодил
Маленький герой
Зимние заметки о летних впечатлениях