Иван Тургенев

Ася

Мне было тогда лет двадцать пять, - начал Н.Н., дела давно минувших
дней, как видите. Я только что вырвался на волю и уехал за границу, не для
того, чтобы "окончить мое воспитание", как говаривалось тогда, а просто мне
захотелось посмотреть на мир божий. Я был здоров, молод, весел, деньги у
меня не переводились, заботы еще не успели завестись - я жил без оглядки,
делал, что хотел, процветал, одним словом. Мне тогда и в голову не
приходило, что человек не растение и процветать ему долго нельзя. Молодость
ест пряники золоченые, да и думает, что это-то и есть хлеб насущный; а
придет время - и хлебца напросишься. Но толковать об этом не для чего.
     Я путешествовал без всякой цели, без плана; останавливался везде, где
мне нравилось, и отправлялся тотчас далее, как только чувствовал желание
видеть новые лица - именно лица. Меня занимали исключительно одни люди; я
ненавидел любопытные памятники, замечательные собрания, один вид лон-лакея
возбуждал во мне ощущение тоски и злобы; я чуть с ума не сошел в дрезденском
"Грюне Гевелбе". Природа действовала на меня чрезвычайно, но я не любил так
называемых ее красот, необыкновенных гор, утесов, водопадов; я не любил,
чтобы она навязывалась мне, чтобы она мне мешала. Зато лица, живые
человеческие лица - речи людей, их движения, смех - вот без чего я обойтись
не мог. В толпе мне было всегда особенно легко и отрадно; мне было весело
идти туда, куда шли другие, кричать, когда другие кричали, и в то же время я
любил смотреть, как эти другие кричат. Меня забавляло наблюдать людей... да
я даже не наблюдал их - я их рассматривал с каким-то радостным и ненасытным
любопытством. Но я опять сбиваюсь в сторону.
     Итак, лет двадцать тому назад я жил в немецком небольшом городке З., на
левом берегу Рейна. Я искал уединения: я только что был поражен в сердце
одной молодой вдовой, с которой познакомился на водах. Она была очень хороша
собой и умна, кокетничала со всеми - и со мною, грешным, - сперва даже
поощряла меня, а потом жестоко меня уязвила, пожертвовав мною одному
краснощекому баварскому лейтенанту. Признаться сказать, рана моего сердца не
очень была глубока; но я почел долгом предаться на некоторое время печали и
одиночеству - чем молодость не тешится! - и поселился в З.
     Городок этот мне понравился своим местоположением у подошвы двух
высоких холмов, своими дряхлыми стенами и башнями, вековыми липами, крутым
мостом над светлой речкой, впадавшей в Рейн, - а главное, своим хорошим
вином. По его узким улицам гуляли вечером, тотчас после захождения солнца
(дело было в июне), прехорошенькие белокурые немочки и, встретясь с
иностранцем, произносили приятным голоском: "Guten Abend!" - а некоторые из
них не уходили даже и тогда, когда луна поднималась из-за острых крыш
стареньких домов и мелкие каменья мостовой четко рисовались в ее неподвижных
лучах Я любил бродить тогда по городу; луна казалось, пристально глядела на
него с чистого неба; и город чувствовал этот взгляд и стоял чутко и мирно,
весь облитый ее светом, этим безмятежным и в то же время тихо душу волнующим
светом. Петух на высокой готической колокольне блестел бледным золотом;
таким же золотом переливались струйки по черному глянцу речки; тоненькие
свечки (немец бережлив!) скромно теплились в узких окнах под грифельными
кровлями; виноградные лозы таинственно высовывали свои завитые усики из-за
каменных оград; что-то пробегало в тени около старинного колодца на
трехугольной площади, внезапно раздавался сонливый свисток ночного сторожа,
добродушная собака ворчала вполголоса, а воздух так и ластился к лицу, и
липы пахли так сладко, что грудь поневоле все глубже и глубже дышала, и
слово "Гретхен" - не то восклицание, не то вопрос - так и просилось на уста.
     Городок З. лежит в двух верстах от Рейна. Я часто ходил смотреть на
величавую реку и, не без некоторого напряжения мечтая о коварной вдове,
просиживал долгие часы на каменной скамье под одиноким огромным ясенем.
Маленькая статуя мадонны с почти детским лицом и красным сердцем на груди,
пронзенным мечами, печально выглядывала из его ветвей. На противоположном
берегу находился городок Л., немного побольше того, в котором я поселился.
Однажды вечером я сидел на своей любимой скамье и глядел то на реку, то на
небо, то на виноградники. Передо мной белоголовые мальчишки карабкались по
бокам лодки, вытащенной на берег и опрокинутой насмоленным брюхом кверху.
Кораблики тихо бежали на слабо надувшихся парусах; зеленоватые волны
скользили мимо, чуть-чуть вспухая и урча. Вдруг донеслись до меня звуки
музыки; я прислушался. В городе Л. играли вальс; контрабас гудел отрывисто,
скрипка неясно заливалась, флейта свистала бойко.
     - Что это? - спросил я у подошедшего ко мне старика в плисовом жилете,
синих чулках и башмаках с пряжками.
     - Это, - отвечал он мне, предварительно передвинув мундштук своей
трубки из одного угла губ в другой, - студенты приехали из Б. на коммерш.
     "А посмотрю-ка я на этот коммерш, - подумал я, - кстати же,

Рудин

Было тихое летнее утро. Солнце уже довольно высоко стояло на чистом
небе; но поля еще блестели росой, из недавно проснувшихся долин веяло
душистой свежестью, и в лесу, еще сыром и не шумном, весело распевали ранние
птички. На вершине пологого холма, сверху донизу покрытого только что
зацветшею рожью, виднелась небольшая деревенька. К этой деревеньке, по узкой
проселочной дорожке, шла молодая женщина, в белом кисейном платье, круглой
соломенной шляпе и с зонтиком в руке. Казачок издали следовал за ней.
     Она шла не торопясь и как бы наслаждаясь прогулкой. Кругом, по высокой,
зыбкой ржи, переливаясь то серебристо-зеленой, то красноватой рябью, с
мягким шелестом бежали длинные волны; в вышине звенели жаворонки. Молодая
женщина шла из собственного своего села, отстоявшего не более версты от
деревеньки, куда она направляла путь; звали ее Александрой Павловной
Липиной. Она была вдова, бездетна и довольно богата, жила вместе с своим
братом, отставным штабс-ротмистром Сергеем Павлычем Волынцевым. Он не был
женат и распоряжался ее имением.
     Александра Павловна дошла до деревеньки, остановилась у   крайней
избушки, весьма ветхой и низкой, и, подозвав своего казачка, велела ему
войти в нее и спросить о здоровье хозяйки. Он скоро вернулся в сопровождении
дряхлого мужика с белой бородой.
     - Ну, что? - спросила Александра Павловна.
     - Жива еще... - проговорил старик.
     - Можно войти?
     - Отчего же? можно.
     Александра Павловна вошла в избу. В ней было тесно, и душно, и дымно...
Кто-то закопошился и застонал на лежанке. Александра Павловна оглянулась и
увидела в полумраке желтую и сморщенную голову старушки,   повязанной
клетчатым платком. Покрытая по самую грудь тяжелым армяком, она дышала с
трудом, слабо разводя худыми руками.
     Александра Павловна приблизилась к старушке и прикоснулась пальцами до
ее лба... он так и пылал.
     - Как ты себя чувствуешь, Матрена? - спросила она, наклонившись над
лежанкой.
     -   О-ох!   -   простонала   старушка,   всмотревшись   в    Александру
Павловну.Плохо, плохо, родная! Смертный часик пришел, голубушка!
     - Бог милостив, Матрена: может быть, ты поправишься. Ты приняла
лекарство, которое я тебе прислала?
     Старушка тоскливо заохала и не отвечала. Она не расслышала вопроса.
     - Приняла,- проговорил старик, остановившийся у двери.
     Александра Павловна обратилась к нему.
     - Кроме тебя, при ней никого нет? - спросила она.
     - Есть девочка - ее внучка, да все вот отлучается. Не посидит: такая
егозливая. Воды подать испить бабке - и то лень. А я сам стар: куда мне?
     - Не перевезти ли ее ко мне в больницу?
     - Нет! зачем в больницу! все одно помирать-то. Пожила довольно; видно,
уж так богу угодно. С лежанки не сходит. Где ж ей в больницу! Ее станут
поднимать, она и помрет.
     - Ох,- застонала больная,- красавица-барыня, сироточку-то мою не
оставь; наши господа далеко, а ты...
     Старушка умолкла. Она говорила через силу.
     - Не беспокойся,- промолвила Александра Павловна, - все будет сделано.
Вот я тебе чаю и сахару принесла. Если захочется, выпей... Ведь самовар у
вас есть? - прибавила она, взглянув на старика.
     - Самовар-то? Самовара у нас нету, а достать можно.
     - Так достань, а то я пришлю свой. Да прикажи внучке, чтобы она не
отлучалась. Скажи ей, что это стыдно.
     Старик ничего не отвечал, а сверток с чаем и сахаром взял в обе руки.
     - Ну, прощай, Матрена! - проговорила Александра Павловна,- я к тебе еще
приду, а ты не унывай и лекарство принимай аккуратно...
     Старуха приподняла голову и потянулась к Александре Павловне.
     - Дай, барыня, ручку.- пролепетала она.
     Александра Павловна не дала ей руки, нагнулась и поцеловала ее в лоб.
     - Смотри же,- сказала она, уходя, старику,- лекарство ей давайте
непременно, как написано... И чаем ее напойте...
     Старик опять ничего не отвечал и только поклонился.
     Свободно вздохнула Александра Павловна, очутившись на свежем воздухе.
Она раскрыла зонтик и хотела было идти домой, как вдруг из-за угла избушки
выехал, на низеньких беговых дрожках, человек лет тридцати, в старом пальто
из серой коломянки и такой же фуражке. Увидев Александру Павловну, он тотчас
остановил лошадь и обернулся к ней лицом. Широкое, без румянца, с небольшими
бледно-серыми глазками и белесоватыми усами, оно подходило под цвет его
одежды.
     - Здравствуйте,- проговорил он с ленивой усмешкой, - что это вы тут
такое делаете, позвольте узнать?
     - Я навещала больную... А вы откуда, Михайло Михайлыч?
     Человек, называвшийся Михайло Михайлычем, посмотрел ей в глаза и опять
усмехнулся.
     - Это вы хорошо делаете,- продолжал он,- что больную навещаете; только
не лучше ли вам ее в больницу перевезти?
     - Она слишком слаба: ее нельзя тронуть.
     - А больницу свою вы не намерены уничтожить?